Майдан против революции

Майдан против революции

Представляем вашему вниманию статью Андрея Коряковцева (Екатеринбург)

Для описания политических переворотов современной эпохи часто используют понятия «майдан» и «цветная»/«оранжевая» революция (в дальнейшем просто «майдан»). В своем негативном значении они появились в российских охранительных СМИ как инвективы, обозначающие любой социальный протест на постсоветском пространстве и дискредитирующие его как управляемый из-за рубежа процесс. Отчасти это действительно так. Например, трудно отрицать иностранное вмешательство в события на киевском майдане Незалежности в 13-14 годах.

Но дело в том, что иностранное вмешательство присутствует почти в любой «настоящей» буржуазно-демократической революции. Вспомним роль швейцарских проповедников в Нидерландском восстании XVII-XVIII столетий, поддержку французской дипломатией американских борцов за независимость или влияние американских и английских идей на французских революционеров XVIII века. Почти любой буржуазно-демократический революционный процесс прошлого испытывал влияние из-за границы – идейное, политическое или организационное.

Иногда говорят, чтобы опорочить тот или иной социальный протест, что он «управляем» и даже не уточняют, что «извне». Но неуправляемыми социальными протестами были только стихийные чумные и хлебные бунты средневековья. Но уже в Новое время управляемость социальным протестом, его сознательность, нарастает. Появляется проект самостоятельно действующей рабочей партии, реализованный во многих странах мира.

Таким образом, различия между «цветной революцией» и «настоящей», так сказать, «черно-белой» революцией, оказываются размытыми. Охранительные СМИ просто вешают на событие негативный публицистический ярлык, под которым может скрываться все, что угодно, даже зачатки самостоятельного рабочего движения. Но тогда не ясно, чем «настоящая» революция отличается от своего симулякра.

Говорить в негативном смысле о «майдане» имеет смысл, только чтобы указать на определенную сторону события, связанную со стремлением той или иной группировки господствующего класса оседлать протест и направить его в желаемое русло. Но сам протест в целом к данному моменту не сводится. Тем более ошибочно в «майданной» стороне дела видеть причину общественного возмущения. Политическая манипуляция способна определить его формы, идеологию, риторику и т.д., она является одним из следствий, но не причиной протестных событий. Любой социальный протест, даже если он со стороны своих программ выглядит убого, обозначает какую-либо социальную проблему. Если представить социальный протест не как борьбу классов, а как результат влияния особой политтехнологии, то возникнет вопрос: почему не сработала политтехнология антимайдана? На каждую политтехнологию может явиться альтернативная политтехнология, но причины, по каким одна из них оказывается сильнее другой, находятся вне самих политтехнологий.

Все это лишь обостряет вопрос: чем же являются все эти многочисленные «майданы», происходящие в постсоветскую эпоху на постсоветском пространстве?

С конца 80-х годов мы слышим от их участников: «Свобода – суверенитет – долой плохой социализм с плохой партией – даешь хороший с хорошей», либо «долой плохой капитализм с плохим президентом – даешь хороший капитализм с хорошим президентом» (возможны переходные варианты). Имя тому – реставрационная программа, выражение мифа возвращения. Это не революция, а реставрация, упакованная в иллюзии буржуазно-демократических (часто в духе национал-либерализма) или социально-утопических идеалов веков XVIII-XIX. Точнее, так: по идеологической форме – перед нами революция (буржуазно-(социал-)демократическая), по объективному результату – реставрация, реакция.

В итоге мы имеем движение, не порождающее в обществе никаких новых общественных связей (оно само этого не хочет, предполагая вернуться к старым), а только подчиняющее их новым группировкам господствующего класса при воспроизведении всей прежней системы собственности и социальной структуры. Возьмем к примеру крах Советского Союза – казалось бы, самый грандиозный переворот из всех, случившихся в странах советского блока. Если оставить в стороне его экзальтированные идеологические формы («борьба с Империей, тоталитаризмом, ГУЛАГом» и т.д.), то окажется, что он свелся к легализации рыночных отношений, развивавшихся десятилетиями в недрах советского общества (в разном правовом статусе), но породить какие-то качественно новые социальные связи его движущие силы оказались не способны. Дело свелось либо к перестановке элементов прежней общественно-экономической системы «реального социализма», либо к экспорту политических, экономических и идеологических институтов из-за рубежа в соответствии не столько с общественными потребностями, сколько с общественными иллюзиями. То же самое мы можем сказать об остальных «майданах». Все они ограничились политической революцией без социальной – и то если только происходила трансформация политических институтов в пользу новых элит. Все они являются по форме буржуазно-демократическими революциями «вторичного» типа, лишь идейно повторяющие своих великих предшественниц без революционизирования общества. Вам обещали марлезонский балет, а показывали тверк.

«Майданная» концепция не позволяет выяснить причины этого именно потому, что упирает на манипулируемость движением. Отчасти это действительно так. На постсоветском пространстве мы имеем дело по большей части с массовыми протестными настроениями, а не с осознанной и организованной политической самодеятельностью трудящихся. Поэтому добиваться, чтобы они действовали вопреки своим интересам, вполне возможно, а политические конкуренты правящей элиты и она сама не прочь этим воспользоваться.

Но таким образом упускается из виду существенное обстоятельство: протестующие обманываются сами! Никто силком не заставлял южноуральских шахтеров в конце 80-х гг. выступать за приватизацию так же, как никто сейчас не заставляет трудящихся участвовать в крестных ходах на Ганину Яму к «царским страстотерпцам», никто не гонит хабаровчан на улицы заступаться за бывшего лидера ОПГ С. Фургала, наконец, никто не заставляет минчан приходить на митинги национал-либералки С. Тихановской. Все они совершают это не потому, что им кто-то так приказывает делать, они это делают в полном соответствии со своей картиной мира и с тем уровнем политического сознания, которое у них имеется. В этом выражается архаичность последнего, ориентированного на искренние поиски воображаемых друзей и заступников.

Следовательно, перед нами не просто «майданы» и не просто буржуазно-демократические революции «вторичного», повторяющего, типа. Перед нами – буржуазные/номенклатурные движения самих трудящихся. Неспособные на самоорганизацию и на осознание собственных интересов, они ищут и находят чужие политические организации и защищают чужие интересы. Самообман здесь доминирует над обманом, а революционная, протестная форма только скрывает реакционное практическое содержание.

Причина подобной «неправильности» рабочего класса определена историческими условиями, в которых сформировалось его сознание. Обратим внимание, что это происходило в эпоху неолиберализма, когда в бывших развитых индустриальных странах промышленное производство сворачивалось в пользу сервисной сферы. Промышленный рабочий класс с его коллективизмом и специфическим менталитетом, знакомым нам по книгам М. Горького и советским историко-революционным фильмам, сходил с исторической арены, численно уступая работникам сферы услуг и новых «информационных» отраслей производства. Это происходило в условиях массовых потребительских практик, подчинения политико-административным связям связей экономических и при сохранении элементов «социального государства». Иначе говоря, шло не просто вымывание из истории определенного общественного класса, но формировалась новая общественно-экономическая модель капиталистического общества. При этом отношения найма вытеснялись отношениями политико-административной зависимости или дополнялись ими.

Вместе с промышленным рабочим классом уходила и вся революционная культура ранней индустриальной эпохи, отчасти оболганная, отчасти дискредитированная собственными неудачами. На смену ей явилась квазиреволюционность новых трудящихся, освоивших или осваивающих буржуазную культуру потребления и принимающих задачи и цели буржуазии или высшей бюрократии за свои собственные. Можно сказать, что в обществе нашел воплощение сенсимонистский класс «индустриалов», объединяющих рабочий класс и буржуазию. Только если у Сен-Симона их слитное состояние означало неразвитость капиталистических противоречий, то теперь их симбиоз стал выражением противоречий самого субъекта наемного труда в условиях незавершенного отрицания капитала, государственного регулирования рынком и господства высшей бюрократии над буржуазным гражданским обществом. Проще говоря, проблема уже заключается не в том, что представитель рабочего класса не является собственником. Он уже собственник (дачи, квартиры, автомобиля, следовательно – некоторого количества свободного времени, которое он в состоянии потратить на пользование всем этим). Проблема заключается в том, что он стал собственником как буржуазный индивид, оставаясь при этом рабочим и не имея возможности выйти за пределы общественных отношений, которые делают его субъектом наемного, принудительного труда (как вариант: административно зависимым работником). Он заинтересован в капитализме, но лишь постольку, поскольку тот превращает его самого в собственника. Это сближает его с мелкой буржуазией и прочими слоями – носителями мелкобуржуазных интересов («креативным классом»). По этой причине в современную эпоху они все вместе выступают как единый политический субъект, несмотря на различия в источниках доходов, их объемов и прочего.

Вполне ожидаемо, что этот новый обуржуазившийся рабочий класс в условиях обострения социальных противоречий, вызванных экономическим кризисом и Ковидом-19, оказался способен только на буржуазно-демократическое движение. Революционные идеологии архаизировались вплоть до раннехристианской эсхатологии. Сама социальная революция на практике стала неотличима от буржуазной реставрации как пресловутый «майдан», став лишь фразой, «дискурсом».

Общие особенности движущих сил подобных переворотов определяют их единый сценарий. Он реализуется не по чьей-то прихоти, как изображают дело конспирологи, а с помощью самого гражданского общества или, точнее, немалой его части. Следовательно, мы имеем дело не с планом коварных сил, а с выражением общественной закономерности.

Что это за сценарий?

В разных формах он воплотился на всем постсоветском пространстве начиная с середины 80-х и включает в себя несколько этапов.

  1. Все начинается с моральной дискредитации существующей власти. Это заменяет выработку новых идей, что предвосхищало Великие революции. Моральная дискредитация может быть обоснованной (в Белоруссии, например, власть «блестяще» сама себя дискредитировала репрессиями), может быть обоснованной частично (даже если тезис о миллионах, расстрелянных лично Сталиным – это глупость, все равно его режим не был «белым и пушистым») или сама эта дискредитация может быть ложной (представление о «голодоморе» на Украине как результате целенаправленной политики Советской власти). Не суть. Мы имеем дело с манипуляцией, а не с наукой, истина здесь не важна.
  2. В ситуации экономического кризиса оппозиция монополизирует тему моральной дискредитации властей, оппозиция становится высокодуховной («свидомой») и очень-очень нравственной. Это производит грандиозное впечатление на либеральную интеллигенцию и/или «креативный класс», работников сферы услуг, о которых шла речь выше, отучившихся (ненаученных или отученных) мыслить историческими и экономическими категориями (ибо все это «тоталитарный марксизм») и мыслящих только морально-правовыми («высокодуховными») и политическими абстракциями. «Креативный класс» хорошо организуется, имеет свободное время, мечтает о «свободах» и справедливости, но ничего, кроме реставрационной программы взамен существующему положению вещей он предложить не в состоянии. Его рядовые представители становятся авангардом политического переворота и используются новой элитой как пушечное мясо. Традиционный, промышленный рабочий класс ждёт.
  3. Соединение первого и второго элемента в условиях реальных экономических трудностей и слабой мотивации низов их терпеть (они могут даже бастовать, но все равно останутся ведомыми), даёт политический переворот. Как это модно сейчас говорить, «триггером» переворота или поводом для него чаще всего являются выборы, точнее, их результат, не устраивающий высокодуховную оппозицию. Но, что самое важное, реальные итоги выборов здесь не важны. Они могут быть сфальсифицированы как властью, так и оппозицией, которая заранее настраивает избирателей на выгодный ей исход избирательного процесса.

Подчеркнем, что если «триггером» социального протеста выступают политические выборы, то борьба будет вестись главным образом за политическую повестку и за счёт ущемления социальной (т.е., за счет отказа от социалистических целей и задач). Ясно, что эта борьба при ведомом рабочем классе воспроизведет социальную систему угнетения в целом. В этом состоит самая суть либеральной и лево-либеральной тактики, скрываемая фразой о свободах и демократии.

  1. Оппозиция побеждает. Общество ликует. Диктатор свергнут.
  2. И вот, наконец, главный пункт, истинная цель переворота: новая власть успешно конвертирует свое моральное превосходство над прежней элитой в капитал, в приватизацию госсобственности.

Остановимся на этом пункте подробнее.

Прежде всего заметим, что в действительности на всем постсоветском пространстве процесс приватизации как процесс раздробления государственной собственности и превращения ее в собственность частных, в смысле, стоящих вне иерархии государственной бюрократии, лиц, начался задолго до так называемых «рыночных реформ» 80-х — 90-х годов, сперва только виртуально, в головах представителей партийной номенклатуры, осознавших свои социальные возможности. Под давлением нарастающего социального кризиса, внутренних противоречий и приходящих извне неолиберальных идей, они отбросили «общественную» или «общенародную» форму государственной собственности. Под ней оказалась частная собственность бюрократической корпорации как совокупного субъекта, чья воля и интересы никак не связаны с волей и интересами других общественных классов. Только поэтому эти реформы и стали возможными, что различные отряды советской партийной номенклатуры распоряжались государственными средствами производства в СССР и родственных ему странах как своими собственными. Благодаря этому они успешно конвертировали свою власть в капитал и легализовали рыночные отношения. Стало быть, частную собственность необходимо подразделять на два типа: гражданскую и государственную как частную собственность бюрократической корпорации (или бюрократическую форму собственности, БФС).

После распада СССР бывшие советские республики, как считается, обрели независимость. Но в современную эпоху политическая независимость государств – это правовая фикция. Независимыми могут считаться лишь ядерные державы, да и то при дополнительных условиях. Это обстоятельство отличает нынешний сепаратизм от национально-освободительной борьбы XIX века. «Национальный суверенитет», возникший с распадом СССР на всем постсоветском пространстве – это не суверенитет нации, а суверенитет региональной высшей политической бюрократии, ее безраздельное господство, прикрывающееся фразой о «национальном возрождении». Высшая бюрократия «независимого государства» как совокупный субъект, как единая корпорация, контролирует всю сферу принятия решений по поводу средств производства, иначе говоря, является совокупным частным собственником, чья собственность противостоит частной собственности граждан как другая частная собственность.

В условиях позднесоветского (или постсоветского) общества, «приватизация» (о которой толкуют либералы) означает одно: перераспределение объекта собственности из рук бюрократической корпорации в руки буржуазии или от одной бюрократической группировки к другой. В этом, и ни в чем другом, состоит экономический проект «майдана» как «вторичной» буржуазно-демократической революции. Используемый для его обозначения термин «приватизация» искажает суть дела. Он рождает иллюзию, что происходит процесс, враждебный по отношению к общественной собственности, что происходит ее отчуждение от трудящихся. Это следует из отождествления ее с собственностью государственной. На этом основан, в частности, миф о советском и белорусском социализме.

Факт наличия в СССР и Белоруссии относительно развитой социально-ориентированной перераспределительной системы нисколько этому не противоречит, ибо эта система является внеэкономической формой оплаты труда и не затрагивает социально-классовую структуру общества, основанную на частной собственности. Она превращает трудящихся и буржуазию в клиентелу бюрократической корпорации. Последняя озабочена лишь сохранением политической монополии, которая позволяет ей распоряжаться получаемыми налогами в соответствии с ее интересами, то есть, превращать их в ренту. Лишенные политической защиты и представительства, частные (независимые от государства) капиталы не развиваются, что выглядело бы весьма «социалистично», если бы не обстоятельство столь же частного присвоения общественного продукта бюрократической корпорацией.

Такова социальная природа движущих сил, таков процесс и таковы объективные результаты «цветной революции». Однако, ее история еще не завершена. Более того: существует угроза, что она произойдет и в России.

Уникальность возможного «русского Майдана» в том, что он, если случится, то окажется красного цвета. Русский национализм и либерализм в качестве идеологий, мобилизирующих недовольные массы на социальный протест, не годятся. Положительную реакцию у российского общества сейчас вызывает чаще всего левая и советская символика. Ее мобилизационный потенциал очевиден. И в многочисленных блогах и пропагандистских видеороликах уже вырисовывается идеологическая конструкция «красного майдана». В ней нет ни одной оригинальной идеи, ни одного оригинального понятия. Схемы рассуждений заимствованы у Ленина дореволюционного периода. Все, кроме одной: идеи революционного рабочего класса. Не находя его в эмпирической реальности, «красные майданщики» лишаются эмпирической основы для своих идеологических схем, тем самым превращаясь в пародийную реплику бланкистов.

В этом политическом авантюризме состоит самая главная опасность для российского левого движения. Ибо мы уже видели на Украине, что происходит с левыми после победы переворота, который не контролирует рабочий класс.

Мне говорят: в России будет иначе. Почему? Какая социальная сила в России в случае удачного переворота воспрепятствует украинскому сценарию? На этот вопрос никто ещё не ответил. Обычно ехидно в этой связи говорят про страшилки «путинтв», но это демагогический выверт, а не ответ на вопрос. Чем объясняется эта демагогия? Только тем, что положительного ответа на этот вопрос просто нет.

По крайней мере, в текущий период истории.

 

Об авторе: Андрей Коряковцев, канд. филос. н., доцент кафедры философии, социологии и культурологии УрГПУ, г. Екатеринбург

На изображении: фрагмент барельефа «Марсельеза» на Триумфальной арке в Париже

**В рубрике «Мнение» публикуются авторские статьи. Их содержание может не совпадать с позицией Фонда Розы Люксембург

Scroll Up