В рубрике «Мнение»: Вертолет для президента

В рубрике «Мнение»: Вертолет для президента

Публикуем статью Андрея Коряковцева (Екатеринбург)

Вертолет для президента

15 января 2020 года либеральное правительство России, возглавляемое премьер-министром Д. Медведевым, ушло в отставку. Президент В. Путин провозгласил ряд социальных и политических нововведений антинеолиберального, социально ориентированного и протекционистского толка (например, существенное увеличение материнского капитала, детских пособий, государственное регулирование цен на зерно, лекарства и т.д.). Они были подкреплены поправками в конституцию России, принятыми Государственной Думой и одобренными большинством проголосовавших на референдуме 1 июля. Важно отметить, что все эти изменения не были связаны напрямую с коронавирусной инфекцией. Они начались до нее и только потом переплелись с ограничительными и поддерживающими мерами (обратим внимание, что поддержка коснулась главным образом семей с детьми), вызванными пандемией. Взятые в целом, они резко контрастируют с неолиберальной политикой, которая проводилась российскими правительствами в другие кризисные годы: в 1991, 1998, 2008. 

Предпосылки этого поворота зрели давно.

Поздняя советская номенклатура под влиянием экономического кризиса 80-х осознала свои социальные возможности и решилась на конвертирование власти в капитал. Это воплотилось в приватизации, в «либеральных реформах» 90-х годов, в ходе которых она «обуржуазилась». Однако это произошло лишь риторически: бывшие партийно-государственные чиновники не превратились в буржуазию непосредственно. К своему привычному источнику дохода – совокупной ренте с совокупной зарплаты административно-зависимых работников – они добавили ренту с прибыли буржуазии («откат»). Новая русская буржуазия проросла под их политико-правовой опекой из зерен позднесоветского гражданского общества (в том числе «теневой экономики»), а так же из среды самой номенклатуры. Возникший крупный капитал (преимущественно финансовый и ресурсный) стал частью большой номенклатурной «семьи». Так началась эпоха его трогательного симбиоза с высшей политической бюрократией.

В 90-е в этом симбиозе верховодил именно крупный бизнес. Это было обусловлено не только давлением Запада, но и общественными иллюзиями по поводу «свободного рынка». В угоду новой крупной буржуазии расстреливался «Белый дом», сворачивалось советское «социальное государство», из экономики изгонялся всякий протекционизм, западным «партнерам» делались уступки за уступками во внешней политике. В итоге промышленное производство катастрофически сократилось, экономические связи внутри страны стали распадаться, на окраинах вспыхнули этно-гражданские конфликты, в 98 году грянул дефолт.  Социальный протест ограбленных, неорганизованных и идейно дезориентированных трудящихся тех лет воплотился в пассивной форме сексуальной забастовки, в результате чего возникла демографическая яма с соответствующими последствиями для образования и здравоохранения.

Трудно сказать, когда именно влиятельные слои высшей политической бюрократии начали осознавать, что если так пойдет дальше, то они просто потеряют объект управления и, следовательно, ренты. Но это произошло, и высшая бюрократия, возглавляемая новым президентом, в начале нулевых вынуждена была выйти из режима тесного симбиоза с крупной буржуазией и начала дистанцироваться от нее, вспомнив о собственных интересах. Нет, не вся крупная буржуазия оказалась отстраненной от власти, а только некоторая: та, которая хотела играть по своим правилам, а не по правилам высшей политической бюрократии. Соответственно, изменился режим: на место «просто» либеральной демократии пришла демократия «управляемая» (или «суверенная»). Доля экономического и политического вмешательства государства в общественную жизнь и экономику увеличилась. Это стало причиной некоторых успехов (например, в сельском хозяйстве: Россия начинает вывозить зерно). Однако все это были не более чем робкие полумеры, не изменяющие общую неолиберальную модель: «оптимизация» здравоохранения и образования продолжалась, промышленное производство переживало застой, государство не прекратило использовать в качестве идеологического регулятора религию и поощрять (прямо или косвенно) распространение реакционных учений. Все вместе это вызывало раздражение граждан, вылившееся в 2010-11 годах в митинговую активность. Ко всем этим проблемам через несколько лет добавилась еще одна: конфликт с Западом, предпринявшим очередной Drang nach Osten (точнее, the pressure on East) на территории Украины – традиционной сфере российского влияния. Мир вступил в эпоху новых экономических и гибридных войн и стало ясно, что в них способно выиграть лишь то государство, которое самостоятельно развивает промышленность и которое сможет мобилизовать население для решения конкретных политических и экономических задач.   

Одним словом, социальные и внешнеполитические проблемы нарастали. В восприятии господствующего класса они преломлялись не столько в качестве угроз накоплению и сохранению капиталов, сколько в виде трудностей управления (ибо они угрожали самому способу воспроизводства бюрократического капитала – политической монополии).

Так сложились предпосылки для следующего этапа эволюции высших эшелонов постсоветской номенклатуры. Стало ясно, что, если она не начнет решать социальные проблемы, она потеряет все. Если спасший украинского президента В. Януковича вертолет, условно говоря, прилетел из Москвы, то чтобы спасти В. Путина, ему прилетать неоткуда. События 15 января и последующие «подачки», «ништяки», «уступки» (как называет реформы оппозиционная пресса) – включая конституционную реформу и голосование по поводу поправок – следует рассматривать именно в этом внешнеполитическом контексте.

Важно отметить, что понимание идущих в России перемен сводится к пониманию специфики российской общественной системы в целом и в частности – специфики интересов высших эшелонов политической бюрократии, которые отнюдь не во всем совпадают с интересами буржуазии. В чем разница? Разница проста: она состоит не только в отличии между прибавочной стоимостью и рентой, но и в отличии между источниками того и другого. Если в первом случае – это частное предприятие, то во втором – страна в целом. Если буржуазия лишается конкретного объекта собственности, она может сохранить капитал, переведя его в оффшор или вложив в другой объект, в силу чего она останется буржуазией. Если высшая государственная бюрократия лишается страны или управляемого общества (в данном случае это одно и тоже) – она лишается предпосылок собственного существования и просто перестает быть субъектом собственности и политическим субъектом. В. Янукович, проигравший выборы, оставался в «системе» как потенциальный политический игрок. Но В. Янукович, проигравший Майдану, стал в политическом смысле никем. Рискованно предполагать, что В. Путин настолько глуп, чтобы этого не понимать.

Только так мы можем объяснить тот факт, что новое российское правительство было возглавлено налоговиком и проводит политику, идущую вразрез с интересами гражданской буржуазии: нет для последней худшего врага, чем сборщик налогов. Правительство желает вывести ее из «тени», включить в политико-административную связь, подчинить государственным интересам – как их понимает сама высшая бюрократия. Этот антибуржуазный момент деятельности правительства М. Мишустина стал очевиден во время локдауна. 

Поворот 15 января расширяет наше знание о российском обществе.
Оно в своей основе остается бюрократическим (вульгарно выражаясь, «советским» (конечно, без преимуществ советского строя) – и это несмотря на весь свой буржуазный пафос и истеричные попытки буржуазной реставрации). Об этом говорят следующие факты:

  1. все главные экономические и политические решения принимают высшие эшелоны политической бюрократии (теневое «политбюро»), остающиеся в тени публичных персон;
  2. извлечение прибавочной стоимости подчинено извлечению бюрократической ренты; иначе говоря, господствуют неэкономические способы извлечения прибыли, а экономические подчиняются им (так было и в советское время; стало быть, «откат» есть превращение плановой экономики так же, как та, в свою очередь, представляла собой превращение рынка);
  3. само гражданское общество понимает свою эмансипацию как карьеру; всякая практическая оппозиция, всякий оппозиционный «дискурс», либо становятся одним из приводных ремней господствующей системы, либо маргинализируются, но при этом терпятся властью, поскольку не несут никакой реальной угрозы.

Реально господствующему классу способно противостоять лишь массовое, самостоятельное, выступление граждан. Как показывают события в Екатеринбурге и Шиесе 2019 года, если это происходит, власть способна идти на уступки, жертвуя частными интересами ради интересов управленческих, общих. Но пока это происходит только локально.

Однако, подлинная оппозиция тридцатилетнему неолиберальному развитию страны существует и на федеральном уровне. Эта оппозиция голосовала за поправки летом 2020 года, выдав тем самым власти аванс доверия на основании реализуемого с 15 января политического курса. Без сомнения, если он по тем или иным причинам даст сбой, то общественное негодование обретёт форму массового уличного протеста. В силу слабой организованности и идейной дезориентации трудящихся в этом случае легко вырисовывается перспектива практического воплощения телевизионного жупела – управляемого извне «Майдана». Это будет означать неолиберальный реванш и катастрофу для страны. В этом случае главная ответственность за нее ляжет на тех, кто сейчас находится у власти: у вас был шанс, и вы его упустили.

Поэтому подлинное «обнуление» В. Путина заключается в его зависимости от успеха продекларированных 15 января реформ, от тех экономических процессов, которые от его воли не зависят и от которых в действительности целиком и полностью зависит он. Если он понимает эту зависимость, это его «обнуление» позитивно. Если нет – он сам разделит горькую участь российской либеральной оппозиции, которая давно уже «обнулилась» негативно, начав крестовый поход против реформ в защиту неолиберальной модели.

 
Андрей Коряковцев, канд.филос.наук, доцент кафедры философии, социологии и культурологии Уральского государственного педагогического университета, г. Екатеринбург; эксперт Института Нового Общества, г. Москва.

Andrey Koryakovtsev, Ph. D., associate professor of  Sociology, philosophy and cultural studies chair, Ural state pedagogical University, Ekaterinburg, Russia; expert from Institute of The New Society, Moscow. akoryakovtsev@yandex.ru

 

**В рубрике «Мнение» публикуются авторские статьи. Их содержание может не совпадать с позицией Фонда Розы Люксембург

Scroll Up